Джек Керуак. В дороге

Марафон ФГ

Пользовательский поиск

 

Раздел обновлен 29.02.12. О проблемах доступа к материалам сообщайте на rraddugga@mail.ru.

Первый редактор романа «В дороге» любил вспоминать, что более странной рукописи ему не приносили никогда. Здоровенный, как лесоруб, Керуак принес ему в редакцию рулон бумаги длинной сто сорок семь метров, в которой не было ни единого знака препинания. Зато был рассказ о судьбе и боли целого поколения… Заросшие бородами «дети цветов» носили произведение Кераука в своих рюкзаках. Посетители сегодняшних рейв-вечеринок читают его при мигающем свете флюоресцентных ламп. «В дороге» был написан почти полвека назад. Но главный герой романа, зубоскал, бабник и пьяница Дин Мориарти все еще едет на своем дребезжащем «мустанге» по дороге, которая никогда не кончится.

Скачать книгу

letitbit.net

depositfile.com

Отрывок

   Это был совершенно обычный автобус с орущими детьми и жарким солнцем, народ подсаживался в каждом пенсильванском местечке, пока мы не выехали на равнину Огайо и не покатили вперед по-настоящему - вверх до Аштабулы и напрямик через Индиану, уже ночью. Я приехал в Чи ни свет ни заря, вписался в молодежную общагу и завалился спать. Долларов в кармане оставалось совсем немного. Врубаться в Чикаго я начал после хорошего дневного сна.
   Ветер о озера Мичиган, боп в "Петле"(2), долгие прогулки по Южному Холстеду и Северному Кларку и одна, особенно долгая - заполночь в джунгли, где за мной увязалась патрульная машина, приняв меня за какого-то
подозрительного субчика. В то время, в 1947 году, боп, как сумасшедший, захватил всю Америку. Мужики в "Петле" лабали ништяк, но как-то устало, поскольку боп попал как раз куда-то между "Орнитологией" Чарли Паркера и
другим периодом, начинавшийся с Майлза Дэйвиса. И пока я там сидел и слушал звучание ночи, которую боп стал олицетворять для каждого из нас, я думал обо всех своих друзьях от одного конца страны до другого и о том,
что все они, на самом деле, - в одном громадном заднем дворе: что-то делают, дергаются, суетятся. И впервые в своей жизни на следующий день я отправился на Запад. Стоял теплый и чудный для автостопа день.
   Чтобы выбраться из невероятных сложностей чикагского уличного движения, я автобусом поехал в Джолиет, Иллинойс, миновал джолиетскую зону, после прогулки по неровным зеленым улочкам вышел на окраину городка и там, наконец, замахал рукой. А то надо же - всю дорогу от Нью-Йорка до Джолиета проделать автобусом и потратить больше половины денег.
   Первым меня подбросил на тридцать миль вглубь зеленого Иллинойса грузовик с динамитом, на котором болтался красный флажок; водитель потом свернул на перекрестке Трассы 6, по которой мы ехали, и Трассы 66 - там, где они обе разбегались на запад на невероятные расстояния. Потом, около трех часов дня, после того, как я пообедал яблочным пирожком и мороженым у придорожного киоска, передо мною затормозила маленькая легковушка. Внутри сидела женщина, и во мне всколыхнулась было крутая радость, пока я бежал к машине. Но женщина оказалась средних лет, у нее самой были сыновья моего возраста, и она просто хотела, чтобы кто-нибудь помог ей доехатъ до Айовы.
Я был только за. Айова! До Денвера рукой подать, а как только я попаду в Денвер, можно будет и расслабиться. Первые несколько часов меня везла она и один раз даже настояла, чтобы мы, как заправские туристы, осмотрели какую-то старую церквушку, а потом за руль сей я, и хотя водитель я неважный, но чистенько проехал через весь остаток Иллинойса в Давенпорт, Айова, минуя Рок-Айленд. И здесь первый раз в жизни увидел я свою любимую реку Миссиссиппи, пересохшую, в летней дымке, с низкой водой, с этим зловонным запашищем голого тела самой Америки, которое она омывает. Рок-Айленд - железнодорожные пути, крошечный центр города и через мост - Давенпорт, точно такой же городишко, весь пропахший опилками и прогретый среднезападным солнцем.
   Здесь женщине надо было ехать к себе домой по другой дороге, и я вылез.
   Солнце садилось; выпив холодного пива, я пошагал на окраину, и это была длинная прогулка. Все мужчины возвращались с работы домой, на них были железнодорожные кепки, бейсбольные - всякие, как и в любом другом городке где бы то ни было после работы. Один подвез меня до верхушки холма и высадил на безлюдном перекрестке у края прерии. Там было прекрасно. Мимо ездили только машины фермеров: те подозрительно оглядывали меня и с лязгом катили дальше; коровы возвращались домой. Ни одного грузовика. Пронеслось еще несколько машин.
   Промчался какой-то пижон с развевающимся шарфиком. Солнце скрылось окончательно, и я остался в лиловой тьме. Теперь уже мне стало страшно. На просторах Айовы не виднелось ни огонька - через минуту меня никто и разглядеть не сможет. К счастью, человек, ехавший обратно в Давенпорт, подбросил меня до центра. Но я по-прежнему торчал там, откуда начал.
   Я посидел на автобусной остановке и подумал. Съел еще один яблочный пирожок и мороженое: практически, я больше ничего и не ел, пока ехал по стране, - я знал, что это питательно и, разумеется, вкусно. Потом решил
сыграть. Полчаса поразглядывав официантку в кафе на остановке, я из центра доехал автобусом снова до окраины - но на сей раз туда, где были бензоколонки. Здесь рычали большие грузовики, и через пару минут - бзынь!
- один затормозил рядом. Пока я бежал до кабины, душа моя вопила от радости. А что за водитель там был - здоровый крутой водила с глазами навыкате и хриплым наждачным голосом; он едва обратил на меня внимание -
лишь дергал и пинал рычаги, пока снова запускал свой агрегат. 

  Поэтому я смог немного отдохнуть своей усталой душою, ибо больше всего хлопот, когда едешь стопом, доставляет необходимость разговаривать с бессчетными людьми, как бы убеждая их, что они не ошиблись, подобрав тебя, и даже как бы развлекать их, и все это оборачивается огромным напряжением, если всю дорогу только едешь и не собираешься ночевать в гостиницах. Этот парень только и делал, что орал, перекрывая рев двигателя, и мне тоже приходилось орать в ответ - и мы расслабились. Он гнал свою штуковину в самый Айова-Сити и орал мне свои анекдоты про то, как лихо он обводит вокруг пальца закон в каждом городишке, где введены несправедливые ограничения скорости, и каждый раз при этом повторял:
   - Моя жопа проносилась под самым носом у этих проклятых ментов, они и клювом щелкнуть не успевали! - Сразу перед въездом в Айова-Сити он увидел, как нас догоняет другой грузовик, и, поскольку в городе ему надо
было сворачивать, он помигал тому парню стоп-сигналами и притормозил, чтобы я выпрыгнул, что я и сделал вместе со своею сумкой, а тот, признавая такой обмен, остановился взять меня, и снова во мгновение ока я сидел на верхотуре в другой здоровенной кабине, нацеливаясь ехать сквозь ночь еще сотни миль - как же счастлив я был! Новый водила оказался таким же чокнутым, как и первый, орал он столько же, и мне оставалось лишь
откинуться назад и катить себе дальше. Я уже видел, как впереди, под звездами, за прериями Айовы и равнинами Небраски передо мною Землей Обетованной смутно проступает Денвер, а за ним, видением еще более
величественным - Сан-Франциско: города сияли бриллиантами посреди ночи.
Пару часов мой водитель выжимал полную и травил байки, а потом, в айовском городишке, где несколько лет спустя нас с Дином задержат по подозрению в угоне некоего "кадиллака", поспал несколько часов на сиденье. Я тоже поспал, а потом немного прошелся вдоль одиноких кирпичных стен, освещенных единственным фонарем, там, где прерия таилась в конце каждой улочки, и запах кукурузы росою витал в ночи.
   На заре водила вздрогнул и проснулся. Мы рванули дальше, и через час над зелеными кукурузными полями уже нависли дымы Де-Мойна. Теперь ему пора было завтракать, напрягаться он не хотел, поэтому я сам поехал в Де-Мойн, который начинался где-то в четырех милях, подсев к паре ребяток из Университета Айовы; было странно сидеть в их новехонькой удобной машине и слушать про экзамены, пока мы гладко подкатывали к городу. Теперь мне хотелось проспать весь день. Поэтому я снова пошел вписываться в общагу, но свободных комнат у них не было, и инстинкт довел меня до железной дороги - а их в Де-Мойне полно, - и все кончилось гостиницей рядом с локомотивным депо, похожей на старую и мрачную таверну где-нибудь на Равнинах, в которой целый долгий день я спал в большой, чистой, жесткой и белой постели с неприличными надписями, выцарапанными на стенке рядом с подушкой, и битыми желтыми жалюзи, закрывавшими дымный вид на депо.
Проснулся я, когда солнце уже краснело, и это было единственное отчетливое время в моей жизни - самое странное мгновение, когда я не знал, кто я: далеко от дома, загнанный и замученный путешествием, в комнатке дешевой гостиницы, которую никогда прежде не видел, свистит пар за окном, потрескивает старая гостиничная древесина, шаги наверху - такие печальные звуки; и я смотрел на высокий потолок, весь в трещинах, и пятнадцать странных секунд на самом деле не соображал, кто я. Я не испугался: просто я был кем-то другим, каким-то чужаком, и вся моя жизнь была призрачной, была жизнью привидения. Я находился где-то на полпути через всю Америку, на пограничной линии, отделяющей Восток моей юности от Запада моего будущего, и, может быть, именно поэтому такое произошло вот здесь и вот сейчас - этот странный красный закат дня.
   Но надо было двигаться и прекратить стонать, и поэтому я взял сумку, сказал "пока" старичку-управляющему, сидевшему возле своей плевательницы, и пошел есть.
   Я съел яблочный пирожок и мороженое - по мере того, как я забирался вглубь Айовы, становилось все лучше и лучше: пирожки - больше, мороженое - гуще. В тот день в Де-Мойне я видел стайки самых красивых девчонок -
они шли из школы домой, - но я пока гнал от себя такие мысли, соблазняясь весельем в Денвере. В Денвере уже был Карло Маркс; там был Дин; там были Чад Кинг и Тим Грэй, они оттуда родом: там была Мэрилу; там была клевейшая кодла, известная мне понаслышке, - включая Рэя Роулинса и его прекрасную блондинку-сестру Бэйб Роулинс; двух официанток, знакомых Дина - сестер Беттенкур; там был даже Роланд Мэйджор, мой старинный кореш по колледжу и тоже писатель. Я с нетерпением и радостью ждал встречи с ними всеми. А поэтому проносился мимо симпатичных девчонок, а самые симпатичные девчонки на свете живут в Де-Мойне.
   Парень на чем-то вроде слесарки на колесах - такой грузовичок, забитый инструментами, которым он управлял стоя, как осовремененный молочник, - подбросил меня вверх по длинному пологому склону холма, а там я сразу же подсел к фермеру с сыном, которые ехали в Адель, что где-то в Айове. В этом городке под большим вязом у бензоколонки я познакомился с другим автостопщиком: такой типичный нью-йоркер, ирландец, большую часть своей трудовой жизни водил почтовый фургон, а теперь ехал в Денвер к своей девчонке и навстречу новой жизни. Мне кажется, он убегал от чего-то в Нью-Йорке, скорее всего - от закона. Настоящий красноносый молодой алкаш в районе тридцатника, и в любых нормальных условиях мне быстро стало бы с ним скучно, но теперь все мои чувства обострились навстречу любой человеческой привязанности. На нем был битовый свитер и мешковатые штаны; в смысле сумки у него не было ничего - только зубная щетка и носовые платки. Он сказал, что дальше нам надо ехать вместе. Я бы вообще-то отказался, потому что на дороге он выглядел довольно ужасно. Но мы остались вместе и с каким-то неразговорчивым мужиком доехали до Стюарта, Айова; тут-то мы и сели на мель по-настоящему. Мы стояли перед будкой железнодорожной кассы добрых пять часов, до самого заката, дожидаясь хоть какого-нибудь транспорта в западную сторону; мы тратили время совершенно бездарно - поначалу рассказывали каждый о себе, потом он травил неприличные анекдоты, потом мы уже просто пинали гравий и издавали разные дурацкие звуки. Нам осточертело. Я решился потратить доллар на пиво; мы зашли в старый стюартовский салун и пропустили по несколько кружек. Потом он нажрался так, как обычно нажирался по вечерам дома, на своей Девятой Авеню, и стал радостно вопить мне в ухо всякие омерзительные мечты, что были у него в жизни. Мне он даже понравился - не потому, что был неплохим чуваком, как оно позже и оказалось, а потому, что подходил во всему с энтузиазмом. В потемках мы снова вышли на дорогу, и там, конечно, никто не останавливался, мало того - почти никто не проезжал мимо вообще. Это продолжалось до трех часов утра. Некоторое время мы пытались заснуть на скамейках в железнодорожной кассе, но там всю ночь щелкал телеграф, не давая спать, а снаружи то и дело грохотали большие товарняки. Мы не знали, как прыгнуть на такой, мы никогда этого не делали; мы не знали, на запад они идут или на восток, не умели выбирать нужные товарные вагоны, платформы или размороженные холодильники, и так далее. Поэтому сразу перед восходом, когда мимо проезжал автобус на Омаху, мы в него сели, подвинув спавших пассажиров, я заплатил и за него, и за себя. Его звали Эдди. Он напоминал мне моего шурина из Бронкса. Поэтому-то я с ним и остался. Типа рядом - старый друг, добродушный улыбчивый кент, с которым можно дурачиться.
   Мы прибыли в Каунсил-Блаффс на рассвете; я выглянул наружу. Всю зиму я читал о больших караванах фургонов, которые собирались здесь держать совет перед тем, как разными тропами отправляться в сторону Орегона и Санта-Фе; сейчас же здесь, конечно, только славненькие пригородные коттеджи, выстроенные и так, и эдак, разлеглись в угрюмом сером свете зари. Затем - Омаха; Боже мой, я увидел первого в жизни ковбоя, он шел вдоль блеклой стены оптовых мясных складов в своей десятигаллонной шляпе и техасских сапогах и был совсем похож на какого-нибудь битника утром у кирпичной стены на востоке, если бы не его обмундирование. Мы слезли с автобуса и пешком поднялись наверх, на пологий холм, тысячелетиями складывавшийся отложениями могучей Миссури, - по склонам его построена Омаха, - вышли за город и вытянули вперед большие пальцы. Нас недалеко подвез зажиточный фермер в огромной шляпе, который сообщил, что долина Платт - такая же большая, как и долина Нила в Египте, и только он это сказал, как я увидел вдали громадные деревья, полоса которых изгибалась вместе с речным руслом, и бескрайние зеленеющие поля вокруг - и почти что согласился с ним.
   Потом, пока мы стояли на другом перекрестке, небо начало затягивать, и еще один ковбой, на сей раз шести футов росту и в скромной полугаллонной шляпе, подозвал нас и поинтересовался, может ли кто-нибудь водить машину. Конечно же, Эдди мог, у него были права, а у меня не было. Ковбой перегонял назад, в Монтану два своих автомобиля. Его жена ждала в Грэнд-Айленде, и он хотел, чтобы кто-то из нас доставил туда один, а там
уже сядет она. Оттуда он двигался на север, и там наша поездка с ним должна будет закончиться. Но мы бы уже тогда забрались на добрых сотню миль в Небраску, поэтому его предложение пришлось как нельзя кстати. Эдди
ехал один, мы с ковбоем - следом, но не успели мы выехать из города, как Эдди из чистого избытка чувств стал выжимать девяносто миль в час.
   - Дьявол бы меня побрал, что этот парень делает! - заорал ковбой и рванул за ним. Все это начинало походить на гонки. На какую-то минуту я усомнился: а не пытается ли Эдди просто удрать вместе с машиной, - и,
насколько я сейчас знаю, как раз это он и намеревался сделать. Но ковбой приклеился к нему, догнал и задудел. Эдди сбавил газ. Ковбой посигналил еще, чтобы тот остановился вообще.
   - Черт возьми, парень, у тебя колесо может спустить на такой скорости. Ты что, не можешь ехать чуть медланней?
   - Вот же черт, я что, на самом деле девяносто сделал? - спросил Эдди.
   -  Я и не понял на такой гладкой дороге.
   - А ты не шибко бери в голову, и тогда мы все доберемся до Гранд-Айленда в целости и сохранности.
   - Ладно, ништяк. - И мы поехали дальше. Эдди успокоился, и его даже, наверное, стало клонить в сон. Так мы и ехали эту сотню миль по Небраске, повторяя изгибы реки Платт с ее цветущими полями.
   - Во время депрессии, - рассказывал мне ковбой, - я, бывало, прыгал на товарняк раз в месяц, по меньшей мере. В те дни на платформе или в товарном вагоне можно было увидеть сотни мужиков - не только бродяг, там
были разные люди - одни без работы, другие перебирались с места на место, некоторые просто скитались. Так по всему Западу было. Кондуктора никогда никого не беспокоили.
   Как сейчас - не знаю. В Небраске нечего делать. Ты прикинь: в середине
тридцатых тут, насколько глаз хватало, была одна туча пыли и больше ничего.
   Дышать нечем. Земля вся черная была. Я тогда жил здесь. Да мне плевать,
пускай хоть обратно индейцам Небраску отдают. Я это место ненавижу пуще
всего на свете.
   Теперь дом у меня в Монтане - Миссула. Вот приезжай туда как-нибудь,
увидишь воистину Божью страну. - Позже, под вечер, когда он устал
говорить, я уснул, - а он был интересным рассказчиком.
   По дороге мы остановились поесть. Ковбой ушел латать запасную шину, а
мы с Эдди уселись в чем-то типа домашней столовки. Тут я услыхал хохот -
нет, просто ржание, и в столовую зашел такой дубленый старпер,
небраскинский фермер с оравой парней; скрежет его воплей можно было
слышать аж с той стороны равнин - вообще через всю серую равнину
вселенной. Остальные ржали вместе с ним. Ему целый свет был до лампочки, и
вместе с тем он был капитально внимателен к каждому. Я сказал себе: эге,
ты только послушай, как этот чувак ржет. Вот тебе Запад, вот тебе я на
этом Западе. Он с громом ввалился в столовку, выкликая хозяйку по имени;
та готовила самые сладкие вишневые пироги в Небраске, и я себе тоже взял,
вместе с нагромоздившимся сверху черпаком мороженого.
   - Мамаша, сооруди-ка мне скоренько чего-нибудь порубать, пока я тут
самого себя не слопал в сыром виде - или еще как-нибудь не сглупил. - И
он швырнул свое тело на табуретку, и началось просто "хыа-хыа-хыа-хыа". -
И бобов туда еще закинь.
   Рядом со мною сидел сам дух Запада. Вот бы узнать всю его
необструганную жизнь, чем все эти годы он, черт возьми, занимался -
помимо того, чтобы ржать и вопить вот так, как сейчас. У-ух ты, сказал я
своей душе, но тут вернулся наш ковбой, и мы отбыли в Грэнд-Айленд.
   Приехали, не успев и глазом моргнуть. Ковбой отправился за своей женой
и навстречу той судьбе, что ожидала его, а мы с Эдди снова вышли на дорогу.
   Сначала нас подбросили двое молодых чуваков - трепачи, пацаны, пастухи
деревенские в собранном из старья драндулете, - нас высадили где-то в
чистом поле под начинавшим сеяться дождиком. Потом старик, который ничего
не говорил, - вообще Бог знает, почему он нас подобрал, - довез нас до
Шелтона. Здесь Эдди уныло и отрешенно встал посреди дороги перед
вылупившейся на него компанией коротконогих приземистых индейцев-омаха,
которым было некуда идти и нечего делать. Через дорогу лежали рельсы, а на
водокачке было написало: "Шелтон".
   - Дьявольщина, - произнес Эдди в изумлении, - я уже был в этом
городе. Это было давно, еще в войну, ночью, было поздно, и все уже спали.
Выхожу я на плаформу покурить, а вокруг - ни черта, и мы в самой середке,
темно как в преисподней, я наверх гляжу, а там это название, "Шелтон", на
водокачке написано. Мы к Тихому едем, все храпят, ну каждая падла дрыхнет,
а стоим всего каких-то несколько минут, в топке там шуруют или еще чего-то
- и вот уже поехали. Черт бы меня побрал, тот же самый Шелтон! Да я с тех
самих пор это место ненавижу! - В Шелтоне мы и застряли. Как и в
Давенпорте, Айова, все машины отчего-то оказывались фермерскими, а если
время от времени и появлялась машина с туристами, то было еще хуже:
старичье за рулем, а жены тычут пальцами в пейзаж, корпят над картой или
откидываются на спинку и с подозрением на все лыбятся.
   Заморосило сильнее, и Эдди замерз: на нем было очень мало одежды. Я
выудил из сумки шерстяную шотландку, и он ее надел. Ему стало получше. Я
простыл. В покосившейся лавке, типа для местных индейцев, купил себе
капель от насморка.
   Зашел на почту, в такой курятник, и за пенни отправил тетке открытку.
Мы опять вышли на серую дорогу. Вот она, перед носом - "Шелтон" на
водокачке. Мимо прогрохотал рок-айлендский скорый. Мы видели смазанные
лица в мягких вагонах.
   Поезд взвыл и унесся вдаль, по равнинам, в направлении наших желаний.
Дождик припустил сильнее.
   Высокий худощавый старикан в галлонной шляпе остановил свою машину не с
той стороны дороги и пошел к нам; похож он был на шерифа. Мы на всякий
случай заготовили свои истории. Подходить он не торопился.
   - Вы, парни, куда-то едете или просто едете? - Мы не поняли вопроса,
а это был чертовски хороший вопрос.
   - А что? - спросили мы.
   - Ну, у меня есть свой маленький карнавал - он стоит вон там,
несколько миль по дороге, и мне нужны взрослые парни, которые были бы не
прочь поработать и подзаработать. У меня концессии на рулетку и деревянное
колесо - ну, знаете, куколок разбрасываешь и испытываешь судьбу. Ну как,
хотите поработать со мной - тридцать процентов выручки ваши?
   - А жилье и кормежка?
   - Постель будет, а с едой - нет. Есть придется в городе. Мы немного
ездим. - Мы прикидывали. - Хорошая возможность, - сказал он, терпеливо
ожидая, пока мы решимся. Мы чувствовали себя глупо и не знали, что
сказать, а что касалось меня, то я не хотел связываться вообще ни с каким
карнавалом. Мне дьявольски не терпелось добраться до нашей толпы в Денвере.
   Я сказал:
   - Ну, я не знаю... мне чем быстрее, тем лучше, у меня, наверное,
просто не будет столько времени. - Эдди ответил то же самое, и старик,
махнув рукой, обыденно прошлепал обратно к своей машине и уехал. Вот и
все. Мы немного посмеялись и представили себе, как это вышло бы в натуре.
Мне виделась темная, пропыленная ночь посреди равнин, лица небраскинских
семейств, что бродят вокруг, их розовые детки взирают на все с трепетом, и
я знаю, что чувствовал бы себя самим сатаной, дурача их всякими дешевыми
карнавальными трюками. Да еще чертово колесо вращается во мраке над
степью, да, господи ты боже мой, грустная музыка развеселой карусели, и я
такой, хочу добраться до своей цели - и ночую в каком-нибудь позолоченном
фургоне на постели из джутовых мешков.
   Эдди оказался довольно рассеянным попутчиком. Мимо катила смешная
древняя колымага, ею управлял старик; эта штуковина была сделана из
какого-то алюминия, квадратная, как ящик, - трейлер, без сомнения, но
какой-то странный, чокнутый, самопальный небраскинский трейлер. Ехал он
очень неторопливо и невдалеке остановился. Мы бросились к нему; он сказал,
что может взять только одного; без единого слова Эдди прыгнул внутрь и
медленно задребезжал прочь, увозя мою шерстяную шотландку. Что поделаешь,
я мысленно помахал своей рубашечке; в любом случае, она была мне дорога
всего лишь как память. Я ждал в нашем маленьком персональном кошмарном
Шелтоне еще очень и очень долго, несколько часов, не забывая, что скоро
уже ночь; на самом же деле, еще стоял день, просто очень темный. Денвер,
Денвер, как же мне добраться до Денвера? Я уже готов был сдаться и
собирался немного посидеть и выпить кофе, как остановился сравнительно
новый автомобиль, в нем сидел молодой парень. Я бежал к нему как
сумасшедший.
   - Куда тебе?
   - В Денвер.
   - Ну, я могу тебя подбросить на сотню миль в ту сторону.
   - Чудно, чудно, вы спасли мне жизнь.
   - Я сам раньше стопом ездил, поэтому сейчас всегда беру кого-нибудь.
   - Я б тоже брал, кабы машина была. - Так мы с ним болтали, он
рассказывал мне про свою жизнь - это было не очень интересно, я начал
потихоньку дремать и проснулся у самого Гётенбурга, где он меня и высадил.

Наверх